История пациента: я храню урну с прахом мужа в подвале…
Пациентка на 3 сеансе, будто случайно роняя его в конце часа: «Я храню урну с прахом мужа в подвале», — сказала она, глядя в окно, как будто говорила о погоде. И добавила: «Потому что он ненавидел подвалы». Мой профессиональный интерес насторожился. Обычно истории начинаются иначе: «не могу расстаться», «не набралась смелости развеять», «чувствую его рядом». Но чтобы из-за ненависти… Она рассказывала о нём плавно, с любовью: заботливый отец, успешный бизнесмен, душа компании. Но в её глазах, когда речь заходила о деталях их быта, проскальзывала стальная прожилка — холодная и острая. «Он всё контролировал. Всё должно было быть идеально: расположение вилок, громкость музыки, температура супа. Идеальный дом. Идеальная жизнь. Тюрьма с бархатными стенами». Подвал в их роскошном доме был единственным местом, куда он не спускался. Там пахло сыростью и старыми книгами, там криво стояли коробки с её девичьими вещами — всем тем, что он считал «хламом». Там она иногда пряталась, чтобы просто поплакать или посмеяться над глупым роликом в телефоне — бесконтрольно. «Когда его не стало, я выполнила все ритуалы. Признанная вдова. А потом принесла урну туда, в самый тёмный угол, на старую полку. Иногда я спускаюсь, сажусь на ступеньку и говорю ему: «Ну что, дорогой? Темно здесь? Сыро? Неидеально?» И тогда я поняла. Это был не акт непрощающей злобы. Это был акт величайшего, тихого освобождения. Она не прятала его от мира. Она вернула его в то единственное место в их общем доме, где могла существовать она сама — настоящая, неидеальная, живая. В его личную геенну. И в этом был страшный, исцеляющий смысл. Она не держала его прах в спальне, как святыню. Она поместила его туда, где наконец могла чувствовать себя свободной от него. Чтобы его перфекционизм, его контроль, его «любовь» остались там, в темноте и сырости, которые он так презирал. На последнем сеансе она улыбнулась: «Вчера я спустилась и сказала, что продаю дом. И что развею его прах над морем. Он, кстати, морскую болезнь ненавидел ещё сильнее, чем подвалы». Иногда чтобы исцелиться, нужно не похоронить память, а поместить её в правильное, пусть и неочевидное, место. И наконец закрыть за ней дверь.
Пациентка на 3 сеансе, будто случайно роняя его в конце часа: «Я храню урну с прахом мужа в подвале», — сказала она, глядя в окно, как будто говорила о погоде. И добавила: «Потому что он ненавидел подвалы». Мой профессиональный интерес насторожился. Обычно истории начинаются иначе: «не могу расстаться», «не набралась смелости развеять», «чувствую его рядом». Но чтобы из-за ненависти… Она рассказывала о нём плавно, с любовью: заботливый отец, успешный бизнесмен, душа компании. Но в её глазах, когда речь заходила о деталях их быта, проскальзывала стальная прожилка — холодная и острая. «Он всё контролировал. Всё должно было быть идеально: расположение вилок, громкость музыки, температура супа. Идеальный дом. Идеальная жизнь. Тюрьма с бархатными стенами». Подвал в их роскошном доме был единственным местом, куда он не спускался. Там пахло сыростью и старыми книгами, там криво стояли коробки с её девичьими вещами — всем тем, что он считал «хламом». Там она иногда пряталась, чтобы просто поплакать или посмеяться над глупым роликом в телефоне — бесконтрольно. «Когда его не стало, я выполнила все ритуалы. Признанная вдова. А потом принесла урну туда, в самый тёмный угол, на старую полку. Иногда я спускаюсь, сажусь на ступеньку и говорю ему: «Ну что, дорогой? Темно здесь? Сыро? Неидеально?» И тогда я поняла. Это был не акт непрощающей злобы. Это был акт величайшего, тихого освобождения. Она не прятала его от мира. Она вернула его в то единственное место в их общем доме, где могла существовать она сама — настоящая, неидеальная, живая. В его личную геенну. И в этом был страшный, исцеляющий смысл. Она не держала его прах в спальне, как святыню. Она поместила его туда, где наконец могла чувствовать себя свободной от него. Чтобы его перфекционизм, его контроль, его «любовь» остались там, в темноте и сырости, которые он так презирал. На последнем сеансе она улыбнулась: «Вчера я спустилась и сказала, что продаю дом. И что развею его прах над морем. Он, кстати, морскую болезнь ненавидел ещё сильнее, чем подвалы». Иногда чтобы исцелиться, нужно не похоронить память, а поместить её в правильное, пусть и неочевидное, место. И наконец закрыть за ней дверь.