Закат золотой.
СнегА
ЗалИл янтарь.
Мне ГАтчина дорога,
Совсем как встарь.
Томительнее тоски
И слаще – нет.
С вокзала слышны свистки,
В окошке – свет.
Обманчивый свет зари
В окне твоём,
Калитку лишь отвори,
И мы – вдвоём.
Все прежнее: парк, вокзал…
А ты – на войне,
Ты только прости сказал,
Улыбнулся мне;
Улыбнулся в последний раз
Под стук колес,
И не было даже слёз
У весёлых глаз.
Еще один ненужный день,
Великолепный и ненужный!
Приди, ласкающая тень,
И душу смутную одень
Своею ризою жемчужной.
И ты пришла… Ты гонишь прочь
Зловещих птиц — мои печали.
О, повелительница ночь,
Никто не в силах превозмочь
Победный шаг твоих сандалий!
От звёзд слетает тишина,
Блестит луна — твое запястье,
И мне опять во сне дана
ОбетовАнная страна —
Давно оплАканное счастье.
Николай Гумилев Вечер
Иван Бунин Как светла, как нарядна весна!...
Как светла, как нарядна весна!
Погляди мне в глаза, как бывало,
И скажи: отчего ты грустна?
Отчего ты так ласкова стала?
Но молчишь ты, слаба, как цветок…
О молчи! Мне не надо признанья:
Я узнал эту ласку прощанья,-
Я опять одинок
Свежий ветер дует в сумерках
На скалистый островок.
Закачалась чайка серая
Под скалой, как поплавок.
Под крыло головку спрятала
И забылась в полусне.
Я бы тоже позабЫлася
На качАющей волне!
Поздно ночью в сАклю тёмную
Грусть и скуку принесёшь.
Поздно ночью с милым встретишься,
Да и то когда заснёшь!
Ааааааааааааааааааааааааааааааааааа
Летом в море лёгкая вода,
Белые сухие паруса,
Иглами стальными в неводА
СЫплется под бАркою хАмса.
Осенью невЕсел Трапезонд!
В море вьюга, холод и туман,
Ходит головами горизонт,
В пену зарывАется бакАн.
ТяжелА студёная вода,
Буря в ночь осеннюю дерзка,
Да на волю гонит из гнезда
Лютая голодная тоска!
Леса в жемчужном инее. Морозно.
Поёт из телеграфного столба
То весело, то жалобно, то грозно
Звенящим гулом тёмная судьба.
Молчит и внемлет белая долина.
И всё победней ярче и пышней
Горит, дрожит и блещет хвост павлина
Сто цвЕтными алмазами над ней.
Леса в жемчужном инее. Морозно.
Поёт из телеграфного столба
То весело, то жалобно, то грозно
Звенящим гулом тёмная судьба.
Молчит и внемлет белая долина.
И всё победней ярче и пышней
Горит, дрожит и блещет хвост павлина
Сто цвЕтными алмазами над ней.
Любимая,— жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.
Глаза ему тонны туманов слезят.
Он зАстлан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает — нельзя:
Прошли времена и — безграмотно.
Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
Как спаивают, просыпаются.
Как обще лягУшечью эту икру
Зовут, обрядив ее,— паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку ВаттО,
Умеют обнять табакеркою.
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,
Где лжёт и кадит, ухмыляясь, комфорт
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.
И тАянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звёзд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.
И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,
И хаосом зарослей брызнется.
Любимая,— жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.
Глаза ему тонны туманов слезят.
Он зАстлан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает — нельзя:
Прошли времена и — безграмотно.
Он видит, как свадьбы справляют вокруг.
Как спаивают, просыпаются.
Как обще лягУшечью эту икру
Зовут, обрядив ее,— паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку ВаттО,
Умеют обнять табакеркою.
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,
Где лжёт и кадит, ухмыляясь, комфорт
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.
И тАянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звёзд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.
И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнёт по тифозной тоске тюфяка,
И хаосом зарослей брызнется.
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымАет ввысь.
Не надо заводить архИвы,
Над рукописями трястИсь.
Цель творчества — самоотдАча,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозвАнства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёкивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымАет ввысь.
Не надо заводить архИвы,
Над рукописями трястИсь.
Цель творчества — самоотдАча,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозвАнства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёкивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Всё большОе далёко развЕять,
Из глубокой печали восстать.
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от неё не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал.
Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие тёмные ели
Вспоминаю в туманном бреду.
To read just children's books each day,
To cherish childish thoughts and hold,
All grand and grown-up to cast away,
From deepest sorrow to unfold.
From life, I'm mortally weary grown,
And nothing from it I embrace,
Yet love my land, so humbly known,
Because no other I did trace.
I swung within a garden far,
Upon a simple swing of wood,
And the tall dark fir trees are,
Recalled in misty dreamhood.
Доброе, злое,
ничтожное, славное, —
Может быть, это все пустяки,
А самое главное,
самое главное,
То, что страшнее смертной тоски, —
Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви – всего;
Грубость зверИхи родной, Эс сэ сЭрии, —
Грубость, дикость – и в них торжествО
Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне?
А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней!
Good, evil, trivial, grand and bright, —
Perhaps these all are empty, light,
But crucial, vital, paramount,
What’s worse than mortal anguish, count:
The crudeness of the spirit, of the core,
The crudeness of all life, and love, and more;
The motherland she-beast’s cruel, harsh display,
"Es se Se-rii" – crudeness holds its sway!
Perhaps it all will loosen, come undone?
Oh Lord, Your will, I know of none.
Where am I to judge? Yet still it seems to me,
A gentler world could surely, simply be!
Доброе, злое,
ничтожное, славное, —
Может быть, это все пустяки,
А самое главное,
самое главное,
То, что страшнее смертной тоски, —
Грубость духа, грубость материи,
Грубость жизни, любви – всего;
Грубость зверИхи родной, Эс сэ сЭрии, —
Грубость, дикость – и в них торжествО
Может быть, всё разрешится, развяжется?
Господи, воли не знаю Твоей,
Где же судить мне?
А всё-таки кажется,
Можно бы мир создать понежней!
Good, evil, trivial, grand and bright, —
Perhaps these all are empty, light,
But crucial, vital, paramount,
What’s worse than mortal anguish, count:
The crudeness of the spirit, of the core,
The crudeness of all life, and love, and more;
The motherland she-beast’s cruel, harsh display,
"Es se Se-rii" – crudeness holds its sway!
Perhaps it all will loosen, come undone?
Oh Lord, Your will, I know of none.
Where am I to judge? Yet still it seems to me,
A gentler world could surely, simply be!
О молящиеся!
Бога не вмещает небосвод:
Осознайте и поймите –
Бог всесильный в вас живет!
В вас – поток бессмертной жизни,
ваши души не умрут,
Вы – престол Живого Бога
посреди земных красот!
Вы Творца найти хотите,
а ведь Он – у вас в душе,
Мысль высокую Аллаха –
облик ваш передает!
Чтобы в сердце, как в зерцале,
отразился Божий Лик,
С сердца ржавчину сотрите мелких, низменных забот!
Пусть в омытых ваших душах навсегда, как у Руми,
В цветнике любви сердечной образ Друга расцветет!..
A!!!
Oh, you who pray! The heavens cannot contain God's might,
Know this, and understand: Almighty God dwells within your sight.
Within you flows immortal life, your souls shall never die,
You are the throne of the Living God, 'midst earthly beauty's sigh.
You seek the Creator, yet He resides within your heart's core,
Allah's sublime thought, your very being does portray.
That God's own image in your heart, like a mirror, may be shown,
Erase the rust of petty, base concerns, and make it known!
Let your cleansed souls, like Rumi's, forever bloom with grace,
In your heart's garden of love, let your Beloved's image find its place.
Руми
Зелёный цвет морской воды
Сквазит в стеклянном небосклоне,
Алмаз пред утренней звезды
Блестит в его прозрачном лоне.
И, как ребёнок после сна,
Дрожит звезда в огне деннИцы,
А ветер дует ей в реснИцы,
Чтоб не закрыла их анА.
Прячет месяц за овинами
Жёлтый лик от солнца ярова.
Высоко над луговинами
По востОку пышет зАрево.
Пеной рос заря туманится,
Словно глубь очей невЕстиных.
ПрибрелА весна, как стрАнница,
С посошкОм в лаптЯх берЕстяных.
На берёзки в роще тЕневой
Серьги звонкие повесила
И с рассветом в сад сирЕневый
Мотыльком порхнула весело.
Розовый сад
В Яблоневом цветУ —
Оглянись назад
В твою высотУ —
Примет твои мечты,
Твою печаль
Золотая как ты
Небесная даль.
И мелькнет, и блеснет река
За лугами синими — там,
Плывет рука
Среди трав — к цветам.
И ты окружен, оглушён
Пением, игрою пчел —
Куда ты пришёл!
— В розовый сад, в зелёный сон.
Ты земное в земном покинь,
Негодуя, терзаясь, любя!
— Небесная синь
Примет тебя.
Веет утро прохладой степнОю…
Тишина, тишина на полях!
Заросла повилИкой-травою
Полевая дорога в хлебах.
В мураве колеИ утопАют.
А за ними, с обеих сторон,
В сизых ржах васильки зацветают,
Бирюзовый виднеется лён.
Серебрится ячмень колосистый,
ЗеленЕют привОльно овсЫ,
И в колосьях брильЯнты росЫ
Ветерок зажигает душИстый,
И вливАет отраду он в грудь,
И свевАет с души он тревоги…
Весел мирный просёлочный путь,
Хороши вы, степные дороги!
Шумели листья, облетая,
Лес заводил осенний вой…
Каких-то серых птичек стая
Кружилась пОветру с листвой.
А я был мал, — беспечной шуткой
Смятенье их казалось мне:
Под гул и шорох пляски жуткой
Мне было весело вдвойне.
Хотелось вместе с вихрем шумным
Кружиться по лесу, кричать —
И каждый медный лист встречать
Восторгом радостно-безумным!
Шумели листья, облетая,
Лес заводил осенний вой…
Каких-то серых птичек стая
Кружилась пОветру с листвой.
А я был мал, — беспечной шуткой
Смятенье их казалось мне:
Под гул и шорох пляски жуткой
Мне было весело вдвойне.
Хотелось вместе с вихрем шумным
Кружиться по лесу, кричать —
И каждый медный лист встречать
Восторгом радостно-безумным!